Рождественский фонарь

Ну что? Всё есть? — спрашивает паренёк, выбегая на улицу и останавливаясь перед весёлой толпой мальчиков. — Всё, как есть, всё,— отвечает торжественно один из них,— только свечей мало, кабы ещё парочку добыть, так большущую вещь смастерили бы. — Нате, вот целёшеньких две притащил,— перебивает его радостно пришедший мальчик, подавая две сальные свечки. — У тятьки выпросил. Уж и ругал-то он меня, за волосы оттаскать обещался, а всё ж дал! Да вот ещё красной бумаги лист выпросил, как жар горит, ажно больно глазам глядеть. — Молодец, Филька! — закричали пареньки. — Куда ж мы? — спрашивает весь сияющий Филька. — Да к Стёпке, у него в доме никого, одна бабушка с малыми возится. — К Стёпке так к Стёпке! — И вся гурьба ребят повалила по направлению к небольшому, старому, низенькому домику. — Никак, наши воротились! — говорит худая старушонка, заслышав топотню в сенцах. — Что так-то больно раненько! И она направляется к двери в ту самую минуту, как толпа парней, со Стёпкой во главе, остановилась в сенцах, не смея войти. — Ну что ж вы в горницу нейдёте? — говорит ласково старушка. Ребята захихикали и выдвинули вперёд Степку, тот шагнул через порог, а за ним и все. Старушка в удивлении попятилась, затем строго крикнула: — Чего набрались, пострелята? — Бабушка, родненькая,— начал ласковым голосом Стёпа,— вещь мастерить хотим. — Так вам и позволю! Всю горницу вверх дном поставите! — Смирнёшенько посидим,— завопили все,— пусти только! — Хозяев дома нет, а я вас пущу! Как бы не так. — Бабушка, пусти,— просит плаксивым голосом Степа.— У нас всё с собой, только вот вещь мастерить позволь. — Ну вас! Только, чур, не баловать, а то вот чем угощу. И она показала им большую кочергу, которой мешала в ярко топившейся печке. Ребята быстро разместились, повытаскивали из-за пазухи — кто лоскут цветной ткани, кто кусок сала или масла, тщательно завёрнутый в бумагу, кто мучицы на клейстер, кто ленту, кто картинку. Самый опытный из них, Трошка, торжественно выложил тонкие, гибкие прутики молодого ивняка и принялся мастерить вещь и оклеивать лубочными, пропитанными маслом картинками. Работы было немало всем. Говором и хохотом наполнилась вся изба, и как ни грозила кочергой бабушка, а ребята так и шмыгали к печке — то подварить клейстер, то просушить готовую часть рождественского фонаря. «Бабушка, ниточек», — просит один. «Вот кабы воску», — говорит заискивающим голосом другой. «Ишь, игла сломалась, а другой нет», — закидывает третий, поглядывая на бабушку. Та ворчит, но даёт всё, да ещё в печку картошек в золу положила. Ребята лукаво переглянулись при виде этого крупного картофеля. — А ну, ребята, — крикнул Трошка, — давай повторим стих! Все разом гаркнули было «Рождество Твое», да так громко, что спавший за занавеской ребёнок испугался и заплакал, и тут они разом смолкли. По мере того, как формы фонаря стали определяться, бабушка смиловалась и с удовольствием разглядывала работу. Ей вспомнилось её детство и виденный ею в первый раз в жизни фонарь, вспомнились ей при этом восторг и удивление, с которыми она его рассматривала, чувство праздника, охватившее её при этом светлом видении и славлении. Пение ребят и светлый образ, выделявшийся в темноте ночи, показались ей тогда чем-то неземным; часто потом она видела во сне светлую звезду, украшенную пучками разноцветных лент и лоскутков. Вспоминались ей и девичьи субботки. Уж как весело бывало на этих субботках! Были две молодые вдовы Алтова да Преснина, так уж у них такой пир всегда шёл, что весь год помнился. Примостят они, бывало, у печки скамейки, одна повыше другой, наставят разных закусок, девушки разоденутся и сидят на скамейках, словно картины писаные. Для парней скамьи у дверей припасены. И купеческие сыны не брезговали бывать на субботках, откуда они несли полные узлы разных лакомств и закусок. А фонарь-то какой девушки мастерили! Хорош тот, что пареньки клеят, но у них был ещё лучше. Уж как Потап Ильич малевал на том фонаре, так уж никто лучше его не распишет. А уж на ясли и волхвов так и купцы заглядывались. Засветят девушки в фонаре десяток свечей и начнут славленье, а песни поют, да какие песни — одна другой лучше! А прибаутки так и сыпались. Вот и она познакомилась на субботках со своим мужем. Что ж, хорошо ведь как прожила она со своим Пахомычем, не дал ему только Господь долгого веку. Господня воля! И вдовой живётся ей не ахти как худо: невестки её берегут, почитают, внуки — как красные яблоки в саду, молодость как вспомнится, так сердце встрепенётся. Пойдут, бывало, девушки с фонарём из дома в дом, и в каждом-то им всего припасено. Натешатся девушки фонарём и ребятишкам отдадут, те на салазки поставят — и марш Христа славить. Иные подростки мастерски про Ирода певали, хоть кого распотешат. — А что, ребята,— обратилась она к работавшим,— дай я вас старой песне научу. — Научи, научи, бабушка! — закричали ребятишки. Старуха одёрнула кофту и затянула дребезжащим голосом: Шёл, перешёл месяц по небу, Встретился месяц с ясною зарёю. — Ой, заря, где ты у Бога была? Где ты у Бога была, где теперь станешь? — Стану я в Ивановом дворе, В Ивановом дворе, в его горенках, А во дому у него да две радости. Первая радость — сына женити, А другая радость — дочку отдати. Будь здоров, Иван Терентьич, С отцом, с матерью, со всем родом, Со Иисусом Христом, Святым Рождеством! — Мы песню эту Трофимычу споём,— решил Трошка.— У него сын — жених и дочь —подросток. А голосу-то научи! — Вот погодите, малый встанет, так поучу. Вскоре и малый поднялся, и песня была громко парням пропета. Вот уж и солнышко заходит, того гляди, хозяева приедут — пора по домам. Собирают парни всё своё добро, фонарь на палку у печки ставят, бумагой закрывают — пусть попросохнет в тепле,— а сами бегут весёлой гурьбой на улицу. Бабушка принимается мыть и скрести стол, слегка охает и головой покачивает: — Ишь пострелята, что напачкали! Вот и святые вечера Рождества Христова настали. Всем отдых, всем свои радости. Ребята как сыр в масле катаются...